Иногда мне кажется, что наша Вселенная лишь эпиграф к другой, куда более масштабной и содержательной Вселенной - страница 12



— Соглашайся, — сказал Гишер.


Маленький и седой, он клевал носом, словно вот-вот задремлет.


Песок был тонкого помола. Небо было ослепительной голубизны. Солнце было ласковей пальцев массажиста. Чирикали какие-то птички. Летали какие-то насекомые. На взгорье, под хинным деревом, какие-то люди играли в «дали-дали». Они жевали жвачку из листьев бетеля, ореха арековой пальмы и гашеной извести, время от времени плюясь. По форме выплюнутой жвачки и расстоянию от плевка до плевка делались выводы о старшинстве игроков.


Выводы сопровождались криками и потасовками.


Гишер проследил за взглядом собеседника и хихикнул.


— Курорт, — сказал он.


Курорт, как успел выяснить Лючано, назывался тюрьмой Мей-Гиле.


За неделю предварительного заключения он много чего успел выяснить. Песок раскалялся днем и жег пятки не хуже адской сковороды. Ночью песок остывал до приемлемой температуры, но спать на нем не рекомендовалось — к утру начиналась «песчанка», болезненная сыпь по всему телу. Голубое небо в мгновение ока становилось бурно-лиловым, рычало и опрокидывало тебе на голову бочку ливня. Насекомые, на здешнем наречии — «гы», больно жалили зевак и норовили отложить личинки тебе под кожу. Птички кушали насекомых, за что их стоило бы поблагодарить. Увы, к вечеру чириканье пернатых сволочей превращалось в оглушительную какофонию. Шум нарастал к полуночи и не стихал до рассвета. Через неравномерные промежутки времени он прерывался тишиной, полной мучительного ожидания.


Птички, кажется, не имели привычки спать.


Вместе с ними не спал Лючано.


Голова раскалывалась от боли.


— А я говорю, соглашайся. — Гишер смежил веки, морщинистые, как у черепахи. Он даже не заметил, что собеседник ему ничего не возразил, или сделал вид, что не заметил. — Лучший вариант тебе предложат разве что в раю, Сам Махал Макакаако снизойдет и предложит. И толстую жену в придачу.


— Оставь меня в покое. Вместе со своим Макакой.


— Не искажай имени творца. Это грех. И не вздумай бежать. Ты слишком молод для плохой смерти. Махал Макакаако не приветствует в небесном дворце тех, кто умер, как идиот.


— Шел бы ты отсюда. С творцом и дворцом.


— Дружок, «шестерня» — за счастье. Будешь пай-мальчиком, выйдешь раньше.


— Я ни в чем не виноват.


Молодой невропаст повторял это, наверное, сотни раз. Он давал показания следователю, отвечал на расспросы собратьев по несчастью, встречался с адвокатом, человеком скучным и медлительным, смотрел ночами в звездное небо, все время утверждая, крича, доказывая непонятно кому:


«Я не виноват!»


Когда прилетел маэстро Карл, за взятку добившись встречи с подследственным вне графика, Лючано и ему сказал с первой минуты:


— Я не виноват.


— Знаю, — ответил маэстро Карл. — Не кричи.


Лысина маэстро блестела от пота, а между бровями залегла тугая, незнакомая складка.


— Малыш, я верю тебе. Ты ни в чем не виноват. Но сукин сын Хомец дал показания под присягой. И подписал протокол. Он якобы видел тебя, когда ты, крадучись, выходил из шатра Катулла и что-то нес в руках. Двое людей из команды Хомеца тоже дали показания. Я не в курсе подробностей, но полагаю, ничего хорошего они не сказали. И на портмоне есть твои отпечатки пальцев.


Лючано возмутился:


— Ложь! От начала до конца!


— Рабыня тоже дала эрзац-показания. Ты ее принудил и изнасиловал. Специально, чтобы досадить Катуллу, которого невзлюбил с первых минут знакомства.


— Рабы помпилианцев не могут свидетельствовать! Они говорят с хозяйского голоса!


— Разумеется. Но это Кемчуга. Здесь не склонны долго выяснять, что да как. Судьбу местных преступников решает совет племени или вождь. Судит, выносит приговор и приводит его в исполнение, с перцем, травами и саговой кашей. Разнообразием приговоры не отличаются.


— Неправда, — мрачно сострил Лючано, чувствуя, как в кишках ползает кто-то холодный и скользкий. — Иногда вместо саговой каши используются клубни ямса и съедобные личинки. В «предвариловке» меня научили выколупывать их из стволов деревьев. Деликатес, скажу прямо.


Маэстро озабоченно наклонился вперед.


— Надеюсь, ты в своем уме? Ты что, собираешься отдаться правосудию каннибалов? Вождь Ралинавут, если верить адвокату, первым подал заявку. Когда тебя казнят, он хотел бы съесть твою печень. Или не печень, я уже не помню.


— Я — полноправный гражданин! Меня должен судить суд присяжных!


— Замечательно. Присяжных для судебных разбирательств по таким делам, как твое, они вербуют из пассажиров. В космопорте, во время задержек рейсов.


Карл Эмерих скорчил мерзкую рожу и запел на манер информателлы:


— Старт круиз-яхты «Лукреция» откладывается на двое суток в связи с зачисткой трассы. Пассажиров «Лукреции» просим немедленно зайти в здание прокуратуры, второй этаж, зал для заседаний. Отказ будет расценен как неуважение к властям. Приносим извинения за доставленные неудобства.


— Не может быть!


— Может. Законодательство Кемчуги это позволяет. Ты даже не представляешь, малыш, как много себе позволяет здешнее законодательство, гори оно огнем!…


— Присяжные — инопланетники, застрявшие на Кемчуге?


— Да. Туристы, дельцы, транзитники. Бродяги, наконец. Торопясь улететь побыстрее, они засудят родную мать, не вникая в обстоятельства. Дело обстоит скверно, малыш.


— Мерзавец Гарсиа лжет! Я не заходил в шатер Катулла! Любой пси-сканер на суде обнаружит его ложь…


— Да, — кивнул маэстро Карл. — Обнаружит и обличит. Но сканеров мало. Редкая, знаешь ли, профессия. Услуги телепата на суде очень дорого стоят. Его надо вызывать из другого сектора Галактики, оплачивать перелет в оба конца, питание, комфорт… Это все помимо гонорара. А своего сканера на Кемчуге нет. Они работают по старинке: свидетельские показания под присягой. Или под пытками. Их устраивает.


Он помолчал, вытер лысину платком и добавил:


— Катулл здесь известный человек. А торговля рабами — главная статья экспорта. Если судье придется выбирать между крупным закупщиком «живого мяса» и никому не известным невропастом театра «Filando»… Как ты думаешь, кого выберет судья?


— Я ни в чем не виноват… — безнадежно сказал Лючано, отворачиваясь.


— Знаю. И судья не виноват. Такова жизнь, малыш. Она дергает за нити, а мы танцуем. Если победить нельзя, надо договариваться.


И маэстро ушел договариваться.


А Лючано Борготта остался в Мей-Гиле, на островке предварительного заключения. Вся тюрьма представляла из себя кучу мелких островков, отделенных друг от друга узкими проливами. Сперва молодой невропаст удивлялся этой видимой свободе, Кинься в воду и плыви — от острова к острову, от одного клочка суши к другому, пока не окажешься на Ивликене, где космопорт, свобода…


Потом он узнал, что делают с купальщиками стайки рыбешек «боро-оборо». Понял, что видимая свобода и видимость свободы — две разные категории.


И раздумал бежать.


— Отлично, — кивнул Гишер, когда Лючано поделился с ним своими умозаключениями. — Ты делаешь успехи. А теперь расскажи мне, как ты вчера побил Толстого Уву. Ты ведь побил его, да? За что?


Гишер, добродушный старичок с вечно сонными, чуть опухшими глазками, не был заключенным. Он приходил и уходил, когда вздумается. Кроме юбки, он носил кожаный передник, на котором красовался знак особых служб Мей-Гиле: паук держит в лапах муху. Но Гишер не был и охранником. Здешняя охрана набиралась из людей молодых, полных сил и нерастраченной энергии. Здоровенные лоботрясы, охранники шлялись между островками тюрьмы, для порядку поколачивая «сидельцев» дубинами. Другого способа наведения порядка они не знали.


Поясные излучатели охраны что-то делали с водой, отчего тюремщики ходили через проливы, словно обув десант-боты на воздушной подушке. У Гишера имелся точно такой же излучатель. Прогуливаясь, Гишер часто захаживал на «предвариловку». Чаще, чем на остальные островки. Но до вчерашней драки с Толстым Ува он не проявлял к Лючано ни капли интереса.


— Он меня обижал, твой Ува.


Лишь произнеся это, Лючано почувствовал, как смешно и нелепо звучат его слова. Маленький внук жалуется дедушке на обидчика. Сейчас дедушка пожалеет, погладит по головке, защитит, пойдет к родителям драчуна и потребует наказать негодяя…


«Я слишком молод для Мей-Гиле. Молод и глуп».


Мысль была кривой и острой, с зазубринами, как рыбацкий нож.


— Естественно, — согласился Гишер, почесав дряблый Животик. Личико его сморщилось от удовольствия, напомнив печеный плод манго. — Толстый Ува, насколько я знаю, всегда обижает новичков. А когда его переведут на остров Хаэмуба, где сидят рецидивисты, «ястребы» и «вольные гуляки», то вожди-сидельцы Хаэмубы станут обижать Толстого Уву. Ты не сказал мне ничего нового, дружок. А я хочу знать, как ты побил Уву.


Если бы мог, Лючано не побил бы, а убил жирного паскудника. С первых дней заключения Толстый Ува не давал ему прохода. Отгонял от баков с похлебкой, плевал в еду, толкал в воду, чтобы проверить, кто быстрее: молодой невропаст или рыбки «боро-оборо». Предлагал сыграть в «камешки» на пальцы. На шее Увы висело ожерелье из выигранных пальцев, засушенных особым образом. Когда Лючано отказался, Ува публично назвал его трусом, сопляком, охвостьем шакала — и рассказал, что делают с такими «пусонгами» могучие храбрецы.


На следующий день могучий храбрец Ува решил воплотить рассказ в жизнь.


Для начала он «замесил тесто». Лючано сопротивлялся, как умел, но в последний раз он дрался дома, на Борго, двадцать лет тому назад. Дальнейшая жизнь рядом с маэстро Карлом не способствовала развитию бойцовских качеств. Вскоре, лежа на земле, булькая кровью, текущей изо рта и разбитого носа, молодой невропаст смотрел, как Толстый Ува исполняет вокруг него танец победителя.


Очень болела голова.


Мало-помалу боль складывалась в слова: страшные, ледяные.


Слова подсказывали, что делать.


— Ты согласен, чтобы я с тобой дрался? — спросил Лючано.


Продолжая танцевать, Ува расхохотался.


— Согласен, пусонг. Дерись!


— Я не расслышал. Ты даешь согласие, чтобы я помог тебе драться со мной?


Удар ногой чуть не сломал ему ребра. Он корчился на песке, ожидая, пока снова научится дышать. Вокруг собрались обитатели «предвариловки». Они смеялись и делали ставки, на какой минуте Ува приступит к главному делу.


— Оглох? Говорю ж: согласен. Ты станешь бить меня мягким задом? Или пугать, падая на колени? Дерись, обезьяна! — моя кровь еще не закипела…


— Ив третий… раз… спрашиваю… — Голос отказывал, приходилось шептать. — Ты… согласен?…


— Да! Тридцать раз да! Сейчас ты разозлил меня по-настоящему…


Толстый Ува прыгнул, норовя всем весом обрушиться на Лючано, который чудом сумел в эту минуту подняться на четвереньки. Но третье согласие было дано, да еще в присутствии свидетелей. Молодой невропаст не знал, каким злым гением придумано это ограничение, отчего он способен работать куклу лишь после троицы подтверждений добровольного согласия…


Он не знал. Не мог знать.


Но пучки основных нитей Увы сделались ему доступны.


И Лючано Борготта дернул что есть мочи.


Ува промахнулся. Прыжок унес его дальше, чем следовало. Толстяк рухнул на песок плашмя, разбив себе лоб и ссадив щеку. А когда попытался вскочить, то нога подломилась, и Ува снова упал. Рот раскрылся для яростного рева.


— Я — гнусный шакал!


«Это не я. Это маэстро Карл».


— Я — пусонг и сын пусонга!


«Маэстро держит пучок вербала. Я — пучок моторика. И все в порядке».


Сегодня был день рождения Тартальи, Злодея, Человека-без-Сердца.


Кровь текла со лба Увы, заливая ему глаза. Свидетели драки остолбенели, слыша, как грозный забияка выкрикивает оскорбительные слова в собственный адрес — теряя лицо, ставя себя в зависимое положение, опускаясь «ниже дна». Признание такого рода лишало сидельца статуса, достойного уважения.


Никто, кроме Лючано, не знал, что Ува уже однажды произносил позорящие его фразы. Раньше, в других местах, перед другими людьми. Эти слова лежали на дне памяти Толстого Увы, заваленные разным хламом. Невропасту было нетрудно их достать, отряхнуть от пыли и выставить на всеобщее обозрение.


Так поступает опытный старьевщик, дорвавшись до кучи барахла.


— Я — ориогорухо! Вредный ориогорухо!


Это был конец. Подбрасывая «на язык» кукле реплику, вытащенную из глубины кукольных воспоминаний, Лючано не знал, кто такой ориогорухо. Но после вопля Увы сразу трое сидельцев подошли к нему и начали избивать. Они трудились спокойно, размеренно, без намека на пощаду. Потом Уву отволокли в кустарник, красивый кустарник с желтой, красной и зеленой листвой, откуда вскоре раздались истошные вопли толстяка.


Невропасту больше не требовалось ничего делать. Ни в тот день, ни завтра.


Его статус поднялся на небывалую высоту.


— Что значит «ориогорухо»? — спросил он у Гишера. Гишер с удовольствием засмеялся.


— Оборотень. Мерзкая тварь. Его ноги оканчиваются свиными копытцами, а уши свисают до земли. Ушами ориогорухо укрывается вместо одеяла. Во рту — кривые клыки, на голове растет шиполист и ползучий тимьян. На преступном жаргоне Кемчуги «ориогорухо» — тот, гаже которого не бывает. Ты доволен, дружок?


— Я доволен, — ответил Лючано.


— Я вижу, ты не так прост, как кажешься. Ты не откроешь мне способ победы над Толстыми Увами? Я тоже хочу быть великим человеком.


— Отстань. Ничего я тебе не скажу.


— Хорошо. Тогда давай сыграем в боль.


Лючано не понял. Он смотрел на Гишера, а Гишер безмятежно улыбался.


— В боль? Разве можно играть в боль?


— Можно, — кивнул Гишер.


Он протянул тощую руку, дернул собеседника за волосы, двумя пальцами слегка прищемил кончик носа и почесал, словно собаку, за ухом. Миг, и Лючано заорал благим матом: боль в голове усилилась в десять раз. К счастью, почти сразу все прошло.


— Сволочь! Подонок! Что ты делаешь?


— Играю в боль. Теперь твоя очередь. Если ты сделаешь мне больно, я принесу тебе кусок жареной свинины. С луком.


Лючано не знал, поможет ли в данном случае искусство невропаста. Он никогда не делал кукле больно. А проверить на практике не удалось, потому что хитрец Гишер помахал костлявым пальцем у него перед носом.


— Без этих твоих штучек, дружок. Согласен, не согласен… Королева Боль приходит без разрешения. Перед ней открыты все двери.


— Сейчас я тресну тебя, старого гада, по башке. И будет тебе Королева Боль.


— Не треснешь, дружок. Ты заинтересован. Ты хочешь попробовать. Пробуй!


— Ты предлагаешь мне корчить рожи? — вдруг спросил Лючано.


Наградой ему был непонимающий, изумленный взгляд Гишера. Обычная дремотность спорхнула с лица старика. Вскоре он засмеялся. Так смеются, найдя клад.


— Ты собираешься играть, дружок? Я не намерен долго ждать. У тебя болит голова?


— Болит, — согласился Лючано.


Голова действительно снова начала гудеть.


— Собери боль в горсть. Словно воду. И плесни в меня.


Не понимая, что значит плеснуть, ненавидя старика за идиотские игры, ненавидя себя, неспособного отказаться, встать и уйти, Лючано сосредоточился на собственных ощущениях.


«Марионетка — это я. Боль в голове — вага марионетки. Простая, примитивная вага. При помощи ее нельзя управлять пучками вербала и моторика. Зато можно с легкостью спутать ведущие нити, нарушить внутренние связи…»


Это оказалось несложно. Во-первых, он работал с собой, а не с клиентом. Такая работа не нуждалась в чужом согласии на коррекцию. Во-вторых, Королева Боль не требовала от невропаста особой виртуозности. Она сама была разнообразной, как природа, причудливой, как судьба, и доступной, как шлюха.


Она вела в этом танце, и вела уверенно.


Исчезло «чувство пола». Земля под ногами сгинула, как если бы остров канул на дно океана или вознесся в небеса Сейчас Лючано опять стал ребенком, и тетушка Фелиция учила его вести куклу, не теряя опорной плоскости. Невропаст, ведя марионетку, видит куклу в неудобных ракурсах и поэтому часто сажает ее на согнутые ноги либо поднимает слишком высоко, и тогда кукла повисает в воздухе.


Ребенок, невропаст, кукла, заключенный Мей-Гиле — он был всем сразу. Потому что Королева Боль — самый демократичный монарх в мире. Он заново учился водить; он заново учился ходить.


Лючано качнул странной вагой.


Лоб стянуло ледяной коркой.


Он задал коромыслу иной ритм колебаний.


В затылке булькнул кипяток.


Он натянул височные нити.


Раскаленный прут прожег виски.


Удовольствие от автокоррекции, похожее на самоудовлетворение.


В удовольствии, ядрышком в скорлупе — боль.


Я.


Боль.


Я.


Боль.


Мы.


Он потянулся и отдал вагу управления Гишеру. Чтобы старик тоже почувствовал это противоестественное, благодатное родство с Королевой Болью. Согласия не понадобилось — он не корректировал, не вмешивался, а делился. Так делятся радостью или сочувствием, в итоге не разделяя, а умножая сущность.


Много позже благодаря науке старика Лючано вспомнит свои действия: что он делал с Гишером, деля боль на двоих. Оказывается, тыкал пальцем под сердце, мял отвислую мочку уха, ладонью шлепнул по правой щеке. Как если бы, превратившись в тетушку Фелицию, решил при посредстве общих нитей срастить воедино две марионетки: назойливого Тарталью и болтуна Маккуса. Ишь ты, какие сложности! Нет, тогда он не вникал в тонкости, а, не задумываясь, отдал вагу. Просто отдал, и все.


Проще некуда.


Куда сложнее оказалось вывести Гишера из обморока.


— Соглашайся, — сказал Гишер.


Он почесал бакенбарды обеими руками и оглушительно чихнул.


— Соглашайся, дружок. Сам Махал Макакаако свел нас здесь. Если ты будешь попрежнему упрямиться и доведешь дело до суда… Обвинитель от лица Катулла наверняка сошлется на поправку Джексона — Плиния. Ты в курсе, что это за поправка?


— Нет, — буркнул Лючано. — Какая-нибудь пакость?


— Согласно этой поправке, осужденный за преступление против помпилианца может быть передан в рабство пострадавшему гражданину Помпилии. На срок наказания, определенный судом, в порядке компенсации нанесенного ущерба. Существует ряд ограничений судебной формы рабства, но тем не менее… Короче, бросай артачиться и будь умницей. Тебе предложат шесть лет стандарт-режима в обмен на отказ от судебного заседания. Ты дашь согласие. А я позабочусь, чтобы тебя перевели в режим сотрудничества. Ко мне в подмастерья. Год за два, посуди сам. Отсидишь трешник и выйдешь. Если будешь стараться, еще полгода скостят. Верь мне, я на твоей стороне.


И он ушел по воде, отделявшей «предвариловку» от других островков Мей-Гиле.


Лючано смотрел, как он идет.


Гишер Добряк, старший экзекутор тюрьмы, слуга Королевы Боли.


В тот день Лючано не знал, что Гишер, почуяв родственный своему талант, тайком помог ему встать под знамена Королевы. Никто не способен сыграть в боль с первого раза, без содействия опытного мастера. Не помогай Гишер Добряк молодому невропасту, старик никогда не потерял бы сознание.


Что-что, а терпеть боль он умел.


Терпеть и дарить.

I


— Обвинение вызывает свидетеля Тва Айомбу.


Это еще кто такой? Тарталья вгляделся в конец зала, где открылась высокая дверь, впуская свидетеля. Репортеры тоже развернулись в сторону вошедшего: волчья стая почуяла добычу. На жертву нацелились жадные хоботки инфопоглотителей, счетверенные раструбы широкополосных голокамер, параболические зеркала визоров прямого вещания. Гай Октавиан Тумидус настаивал на проведении закрытого заседания, но суд ему в этой просьбе отказал.


Зал был битком набит народом.


Разумеется, журналисты тут же заслонили человека, идущего по проходу. В итоге Лючано, сидя на скамье подсудимых, окруженной невидимым силовым полем, смог рассмотреть свидетеля, лишь когда тот занял отведенное ему место.


Ба! Да это же болтун-портье из «Макумбы».


«Плохо дело. Синьора Вамбугу предвидела такой вариант. Теперь ей придется попотеть, чтобы вернуть хотя бы завоеванные ранее позиции…»


— Клянетесь ли вы перед лицом Тьембла-Тьерра, Вершителя Правосудия, и великого Замби говорить только правду, одну правду и ничего, кроме правды?


— Клянусь! — торжественно возгласил портье, макнув палец в ритуальную краску.


Он начертил какой-то символ на присяжной доске, после чего, взяв медицинским пробником у себя капельку крови, нанес ее на доску в качестве финального заверения. Какаду на его плече молчал, затравленно озираясь по сторонам.


«Припугнул его хозяин, что ли? Или клюв заклеил?»


— Ваше имя?


— Тва Айомба.


— Где и кем вы работаете?


— Гостевой администратор в отеле «Макумба».



7695517629478792.html
7695541111081304.html
7695705101165759.html
7695874704023484.html
7695965705446290.html