23. Довольно интересная мысль - Тененбойм Журнал "красная новь"


^ 23. Довольно интересная мысль


Вечером Нестеренко сказал Игорю:


- Завтра ты пойдешь на работу в сборочный цех.


- Я никогда не работал в сборочном цехе.


- А завтра будешь работать. Это значит на стадионе, а пока во дворе.


- А что я там буду делать?


- Мастер тебе покажет.


- А может, я не собираюсь быть сборщиком?


- Я тоже не собираюсь быть литейщиком, а работаю в литейном.


- Это дело твое, и я иначе думаю.


- Ты думаешь? А ты научился думать? Слышишь, Санчо? Он так думает, что он не будет сборщиком, а поэтому он не хочет работать. Ты его шеф, должен ему объяснить, если он не понимает.


Санчо с радостью согласился объяснить Игорю, хлопнул рукой по сиденью дивана рядом с собой.


- А что же? Садись, я тебе все растолкую.


Игорь сел, кисло улыбнулся, приготовился выслушать поучение. Вспомнил жалкий стадион, жалкую бедность Соломона Давидовича, стало скучно и непонятно, для чего все это нужно?


- Чего ты такой печальный, Чернявин, это очень плохо. А я знаю почему. Ты думаешь так: какие-то колонисты, где они взялись на мою голову? А я вот какой герой, Чернявин, скажите пожалуйста! Поживу у них четыре дня и пойду на все четыре стороны. Правда, ты так думаешь?


Игорь промолчал.


- А на самом деле, может, ты у нас проживешь четыре года.


- А если проживу, так что?


- Как это "что"? Если ты умный человек... Представь себе: четыре года живешь! Так сегодня ты в сборочном не хочешь, а завтра в литейном не хочешь. А потом ты скажешь, не хочу быть токарем, а хочу быть доктором, давайте мне, пожалуйста, больницу: а я буду лечить людей, ха! Так мы с тобой четыре года будем возиться! Ты, значит, как будто не в себе - психуешь, а мы с тобой все возимся и возимся?


Нарисованная Зориным картина заинтересовала Игоря, но заинтересовала прежде всего глубоким противоречим той ясной логической линии, которая принадлежала ему, Игорю Чернявину, и которую он мог изложить в самых простых словах. Санчо сидел рядом с ним, глаза его, как всегда, были горячи, но все-таки этот самый Санчо Зорин соображает довольно тупо.


- Ты неправильно говоришь, товарищ Зорин.


- Хорошо. Неправильно. А как правильно?


- Ты говоришь: Чернявин хочет быть доктором? А скажи, пожалуйста, почему это плохо? А разве мало людей хочет быть докторами? А вы здесь, дорогие товарищи, придумали: как себе хочешь, а иди в ваш сборочный цех. А я должен сказать: "Есть, в сборочный цех!" А вот я не хочу.


- Так кто тебе мешает. Разве мы тебя заставляем? Мы тебя не заставляем. Смотри, - пожалуйста, - Зорин показал на окно, - заборов у нас нет, стражи нет, - никто тебя не держит и не уговаривает - иди себе!


- Мне некуда идти...


- Как некуда? Ого! Ты же говоришь, не хочу быть сборщиком, а хочу быть доктором.


- Куда же я пойду?


- Да в доктора и иди. Учиться там или как... Добивайся, пожалуйста.


- А у вас, значит, нельзя?


- А у нас тоже можно, только по-нашему.


- Сначала в сборочный цех?


- А что же ты думаешь? А если в сборочный? Думаешь, плохо?


- Я не думаю, что это плохо, а ты мне ничего не объяснил. С какой стати?


- А с такой стати: для нас это нужно. Ты у нас живешь два дня? Живешь. Шамаешь? Одели тебя, кровать тебе дали? А ты еще сегодня в столовой кричал: не имеет права! А почему? Откуда все это берется, какое тебе дело? Я - Чернявин, все мне подавайте. Я хочу быть доктором. А может, ты врешь? Откуда мы знаем? А мы можем сказать: иди себе, Чернявин - доктор Чернявин, к чертовой бабушке!


- Не скажете.


- Не скажем? Ого! Ты еще нас не знаешь! Ты думаешь: уйду. А на самом деле мы раньше тебя прогоним. Для чего ты нам сдался? Мы тебя ни о чем не спросили, кто ты такой, откуда, а может, ты дернешь. Мы тебя приняли как товарища, одели, накормили и спать уложили. Так ты один, а нас колония. Ты против нас куражишься: хочу быть доктором, ты нам ни на копейку не доверяешь. Тебе нужно все доказать сразу, а почему ты вперед поверить не можешь, нам поверить?


- Кому поверить? - задумчиво спросил Игорь, чувствуя, что Санчо далеко не так туп, как ему показалось сначала.


- Как "кому"? Нам всем.


- Поверить?


- Ага, поверить. Видишь, ребята живут и работают, и учатся, что-то делают. Подумал бы: у них какой-то смысл есть. А то ничего не видишь, кроме себя: я доктор. А какой ты доктор, если так спросить? Мы знаем, что мы - трудовая колония, это же видно, а откуда видно, что ты доктор?


Они сидели на диване в полутемной спальне, на дворе зажигались фонари, ребята куда-то разошлись. В коридоре слышались редкие шаги. Потом кто-то крикнул:


- Се-евка!


И стало очень тихо. Игорь, конечно, не был убежден словами Санчо, но спорить с ним уже не хотелось, и возникло простое, легкое желание: почему в самом деле не попробовать? Этому народу можно, пожалуй, оказать некоторое доверие. И он сказал Санчо Зорину:


- Да это я к примеру. Ты не думай, что я такой бюрократ. А ты где работаешь?


- В сборочном цехе.


- Интересно там?


- Нет, не интересно.


- Вот видишь?


- А тебе только интересное подавай? Может, с музыкой? А если неинтересное что делать, так ты не можешь?


- Неинтересное делать?


Игорь присмотрелся к Зорину. У Санчо задорно горели глаза.


- Неинтересное делать? Это, сэр, довольно интересная мысль.


^ 24. Девушка в парке


Сигнал "вставать" Игорь услышал без посторонней помощи. Было приятно - быстро и свободно вскочить с постели, но когда он начал заправлять кровать, оказалось, что это совершенно непосильная для него задача. Он посматривал на другие кровати и все делал так, как делали и остальные, но выходило гораздо хуже: поверхность постели получалась бугристая, складка шла косо, одеяло не помещалось по длине кровати, а его излишек никуда толком не укладывался. Санчо посмотрел и разрушил его работу:


- Смотри!


Санчо работал ловко, из его техники Игорь уловил главное назидание: складка на одеяле потому получалась прямая, что с самого начала Санчо укладывал одеяло сложенным вдвое, потом отворачивал половину, складка сама выходила прямой, как стрела. Это Игорю понравилось. - Спасибо.


- Не стоит.


У Игоря было прекрасное утреннее настроение. Вместе со всеми он салютом встретил приход дежурства. Сегодня дежурил бригадир четвертой бригады - знаменитый в колонии Алеша Зырянский, именуемый чаще "Робеспьером". И сегодня дежурные по бригадам мотались, "как солнечные зайцы", а за десять минут до поверки сам Нестеренко взял тряпку и бросился протирать стекло на портрете Ворошилова и дежурному по бригаде Харитону Савченко сказал с укором:


- Ты забыл, кто сегодня дежурит по колонии?


Харитон с озабоченной быстротой заглядывал в тумбочки и под матрацы. Когда уже строились на поверку, Нестеренко спросил:


- А ногти? Ногти у всех стрижены?


Кто-то глянул на ногти и закричал:


- Да черт его знает, где ножницы наши?


Нестеренко рассердился:


- Если искать ножницы, когда сигнал на поверку играют, так, конечно, никогда не найдешь. Чернявин, у тебя как?


- Да ничего как будто...


- Как будто не считается. Гонтарь, давай ножницы. Да куда же ты режешь? Ну что ты наделал? Эх, Мишка!


Но уже входила в спальню поверка, и Нестеренко подал команду.


Зырянский был невысокого роста, лет шестнадцати. Он хорошо сложен, строен. Обращали на себя внимание его пристальные, умные, но в то же время и веселые серые глаза. Брови у Зырянского короткие, прямые, ближе к переносице они заметнее.


Еще приветствуя бригаду, Зырянский увидел все, хотя как будто ничего не старался увидеть. Он не рыскал по спальне, ничего не искал, но, уходя, сказал своему компаньону по дежурству, скромной и тихой девочке - ДЧСК:


- Отметишь в рапорте: в спальне восьмой бригады грязь.


- Да какая же грязь, Алеша?


- А это что? Натерли пол, а потом набросали ногтей? Это не грязь, по-твоему?


Нестеренко ничего не ответил. В дверях Алеша сказал:


- Нельзя заниматься туалетом только для дежурного бригадира, это, Василь, ты хорошо знаешь. Да и новенькому вашему не остригли когтей. Салютует, а лапы, как у волка.


Нестеренко был очень расстроен после поверки и все повторял:


- Ах ты, черт! Вот нечистая сила! А все ты, Мишка. Человек влюбленный, а ногти какие. И как же это можно: на паркет. Хорошо, если Захаров так пропустит рапорт. А если передаст на общее собрание?


Миша Гонтарь ничего не сказал на это. Сидя на корточках, он подбирал с полу собственные ногти.


- Я тогда прямо и скажу на собрании: это наш влюбленный Михаил Гонтарь. Честное слово, так и скажу. А еще раз случится такое неряшество, попрошу Алексея посадить тебя часа на три. И Оксане все расскажу, чтоб знала.


Гонтарь так ничего и не ответил бригадиру. Достаточно того, что ему и перед своими было неловко. Нестеренко оставил его и тем же уставшим, недовольным голосом обратился к Игорю:


- Ты идешь в сборный цех или еще будешь ногами дрыгать?


Игорь был рад, что мог утешить бригадира хотя бы в этом вопросе:


- Иду.


На производство Игорь должен был выйти после обеда, во вторую смену. Это было хорошо: все-таки оттягивалась процедура первого рабочего опыта. После завтрака Игорь решил погулять в парке и искупаться. Но как только он вступил в парк, на первой же дорожке встретил "чудеснейшее видение" - девушку.


Уже и раньше, в своей "свободной жизни", Игорь стремился понравиться девчатам и принимал для этого разные меры: заводил прическу, украшал костюм, произносил остроумные слова. Но никогда еще не было, чтобы девушка ему самому очень понравилась. Он по-джентельменски привык отдавать должное привлекательности и красоте и считал себя в некотором роде знатоком в этой области, но всегда забывал о красавицах, как только они уходили из его поля зрения. И поэтому каждую новую девушку он привык встречать свободным любопытством донжуана.


Так он встретил и девушку в парке и прежде всего должен был признать, что она "чудесна". Это слово Игорь очень ценил, гордился его выразительностью и от самого себя скрывал, что унаследовал его от отца, который всегда говорил:


- Чудесный человек!


- Чудесная женщина!


- Чудесная мысль!


Девушка, проходившая по дорожке парка, была "чудесна". Это в особенности бросалось в глаза оттого, что одета она была очень бедно и некрасиво. Не было никаких сомнений в том, что она не колонистка - колонистки всегда чистюльки. У нее было чуть-чуть смуглое лицо, очень редкого розовато-темного румянца, расходящегося по лицу без каких бы то ни было ослаблений или усилений, удивительно чистого и ровного. Ничто у нее в лице не блестело, ничто не было испорчено царапиной или прыщиком, редко у кого бывает такое чистое лицо. Из-под тонких черных бровей внимательно и немного смущенно смотрели большие карие глаза, белки которых казались золотисто-синими. Зачесанные к косе темные волосы, отливающие заметным каштановым блеском, непокорно рассыпались к вискам. Словом, девушка была действительно чудесна.


Игорь остановился и спросил удивленно:


- Леди! Где вы достали такие красивые глаза?


Девушка остановилась, отодвинулась к краю дорожки, поднесла руку к лицу:


- Какие глаза?


- У вас замечательные глаза!


Этими самыми глазами девушка сердито на него взглянула, потом наклонила покрасневшее лицо, метнулась с дорожки в сторону, на травку.


- Миледи, уверяю вас, я не кусаюсь. Она остановилась, посмотрела на него исподлобья, строго.


- А вам какое дело? Идите своей дорогой.


- Да у меня никакой своей дороги нет. Скажите ваше имя.


Девушка переступила босыми ногами и улыбнулась:


- Вы из колонии, да?


- Из колонии.


- Смешной какой!


Она произнесла это с искренним оживлением насмешки, еще раз боком на него посмотрела и быстро пошла в сторону, прямо по траве, не оглянувшись на него ни разу.


25. Проножки


Мастер Штевель, широкий, плотный, румяный, внимательно глянул на Игоря круглыми глазами:


- Никогда не работал?


- Нет.


- Значит, начинаешь?


- Начинаю.


- Дома... хоть пол подметал?


- Нет, не подметал.


- Незначительный у тебя стаж. Ну что же... начнем. Я тебе дам для начала проножки зачищать. Работа легкая.


- Какие это проножки?


Мастер ткнул ногой в готовый стул:


- А вот она - проножка, видишь? Поставили, как была, нечищенную, с заусенцами, вид она имеет отрицательный. А теперь ты будешь зачищать, лучше выйдет стул. А то все чистили, а на проножки так смотрели: что там, проножка, и так сойдет.


Мастер был словоохотливый, но деловой: пока говорил, руки его действовали, а на подмостке перед Игорем появились куча проножек, рашпиль и лист шлиферной бумаги. Заканчивая речь, Штевель прошелся рашпилем по одной проножке, потом зашаркал по ней бумагой, полюбовался проножкой, погладил ее рукой:


- Видишь, какая стала! И в руки приятно взять. Действуй!


Пока все это говорилось и делалось, Игорю занятно было и слушать и смотреть на мастера, на проножку и на всякие принадлежности. Когда мастер, похлопав его по плечу, отошел, Игорь тоже взял в руки проножку и провел по ней рашпилем. В первый же момент обнаружилось все неудобство этой работы: проножка сама собой вывернулась из руки, а рашпиль прошелся твердым огневым боком по пальцам. На двух пальцах завернулась кожица и выступили капельки крови. Рядом чей-то знакомый голос сказал весело:


- Хорошее начало, товарищ сборщик.


Игорь оглянулся. Голос недаром казался знакомым - свой, из восьмой бригады, только из второй спальни, Середин, тот самый, которого Нестеренко упрекал в пижонстве. У него чисто лицо и голова немного откинута назад. В руках несколько тонких пластинок для спинок стула, и Середин любовно отделывает их при помощи линейки со вставленными листками шлифера. Не успел Игорь рассмотреть их, как они полетели в кучу готовых пластинок, а рука Середина захватила уже новую порцию.


- Возьми там, в шкафчике, йод, - улыбаясь кивнул Середин.


- Это ничего, все так начинают.


Игорь полез в шкафчик, нашел бинты и большую бутылку с йодом. Он смазал царапины и обратился к Середину:


- Завяжи.


- Да что ты! Зачем это? Бинт зачем? Ты еще скажешь, доктора вызвать.


- Так она течет. Кровь.


- Вся не вытечет. Намазал йодом? Ну и хорошо. И не течет вовсе, просто капелька.


Игорь не стал спорить и положил бинт обратно в шкафчик. Но пальцы все-таки болели, и он боялся взять в руки новую проножку. Все-таки взял, подержал, примерился рашпилем. Потом со злостью швырнул все это на примосток и, отвернувшись от верстака, начал рассматривать цех.


Никакого цеха, собственно говоря, и не было. К стене машинного отделения, вздрагивающей от гула станков, снаружи кое-как был прилеплен дырявый фанерный навесик. Он составлял формальное основание сборочного цеха; под навесиком помещалось не больше четырех ребят, а всего в цехе работало человек двадцать. Все остальные располагались просто под открытым небом, которое, в самой незначительной степени, заменялось по краям площадки, красными кронами высоких осокорей. На площадке густо стояли примостки различной высоты и величины, сделанные кое-как из нестроганых обрезков. Некоторые мальчики работали просто на земле. На площадку эту из машинного отделения высокий чернорабочий то и дело выносил порции отдельных деталей. Деревообделочная мастерская колонии производила исключительно театральную, дубовую мебель. Детали, подаваемые из машинного отделения, были: планки спинок, сидений, ножки, царги, проножки. Собирали театральные стулья по три штуки вместе, но раньше, чем собрать такой комплект, составляли отдельные узлы: козелки, сиденья и т.д. Сборкой узлов и целых комплектов занимались более квалифицированные мальчики, между ними и Санчо Зорин. Они работали весело, стучали деревянными молотками, возле них постепенно нарастали стопки собранных узлов, а возле Зорина располагались на земле уже готовые, стоящие на ногах трехместные конструкции, еще без сиденья. Большинство же ребят занимались операциями, подобными той, которая была поручена Игорю, в руках у них ходили рашпили, зудели, посвистывали, дребезжали. Игорь до тех пор рассматривал цех, пока Середин не спросил у него:


- Что же ты не работаешь? Не нравится?


Игорь молча повернулся к примостку, взял в руки рашпиль. В руке он ощущался очень неприятно: тяжелый, шершавый, осыпанный опилками - и всё старался перевиснуть куда-то вниз. Игорь положил его и взял в руки проножку. Это было симпатичнее. Игорь внимательно рассмотрел ее. Глаз увидел те неправильности, неровности, острые углы, которые нужно было снять, увидел и неряшливый край, вышедший из-под шипорезного станка. Вторая рука снова протянулась к рашпилю, но в это время прилетела пчела. Собственно говоря, ей абсолютно нечего было делать здесь, в сборном цехе. Игорь следил за ней и думал, что она должна понять бесцельность своего визита и улететь. Пчела, однако, не улетала, а всё сновала и сновала над примостком, тыкалась, подрагивая телом, в свежие изломы дубовых торцов, а потом вдруг набросилась на раненую руку Игоря, ее соблазнила засыхающая капелька крови. Похолодев, Игорь взмахнул проножкой и обрадовался, увидев, что пчела улетела. Он перевел дух и оглянулся, и сейчас только заметил, что ему жарко, что солнце припекает голову, что шея у него вспотела. Вдруг на эту самую потную, горячую шею что-то село, мохнатое, тяжелое. Игорь взмахнул свободной рукой - огромная, зеленоватая муха нахально взвизгнула у его головы. Игорь поднял глаза и увидел, что их две - мухи, они нахально не скрывали от Игоря своих злобных физиономий. Игорь тоже обозлился и произнес неожиданно, чуть ли не со слезами:


- Черт его знает! Мухи какие-то!


И Санчо, и Середин, и другие засмеялись. Середин смеялся добродушно, закидывая голову, а Санчо - громко, на всю площадку:


- Игорь! Они ничего! Они не кусаются!


Из молодых кто-то сказал:


- А может, они думают, что это лошадь.


Игорь швырнул проножку на стол:


- К черту!


- Не хочешь? - спросил Середин.


- Не хочу.


Санчо оставил работу, подошел к нему.


- Чернявин, в чем дело?


Игорь надвинулся на Санчо разгневанным лицом.


- К черту! - кричал он. - С какой стати! Какие-то проножки! Рашпили! Для чего это мне? Цех, называется, - мухи, как собаки!


Краем глаза он видел, как Середин, не прекращая работы, неодобрительно мотнул головой, другие обернули к ним удивленные, но серьезные лица. Санчо сказал:


- А что же? Просить тебя не будем. Иди, выйти можно здесь.


- И пойду.


Не глядя ни на кого, Игорь переступил через кучу деталей. Санчо что-то сказал ему вслед, но Игорь не расслышал. Не услышал потому, что увидел перед собой неожиданное видение: та самая девушка, которую он сегодня встретил в парке, присела у корзинки, в которой лежали обрезки, но лицо подняла к нему, и на лице этом была задорная и откровенная насмешка.


^ 26. Герой дня


День пошел вперед, жаркий, неслаженный и... одинокий. В столовой за ужином хохотали по-запорожски, а Гонтарь, который ничего и не видел, со вкусом рассказывал:


- Говорят - мухи, как собаки.


У соседнего стола звонкий пацаний голос деловито произнес:


- Безобразие! Мух надо на цепь посадить!


И за тем столом тоже хохотали.


Игорь сидел, отвернувшись к окну, злой.


Нестеренко спросил:


- Значит, не будешь работать?


- Нет.


- А жить в колонии будешь?


- Меня прислали сюда, я не просил.


- Здорово! - Зорин сделался серьезным. Хохот везде прекратился. Игорь заметил несколько лиц, смотрящих на него с интересом, а может быть, и с уважением. Игорь почувствовал гордость, встал за столом и сказал Зорину громко, так, чтобы и другие слышали:


- Видите ли, не чувствую у себя призвания чистить ваши проножки.


И вышел из столовой.


Он был даже рад. На его лице восстановилась обычная уверенность в себе, склонность к ехидной улыбке, глаза сами собой стали сильнее прищуриваться. Перед сигналом "спать" он гулял в парке, посмотрел волейбол. Среди других, наблюдавших игру, приметил группу девочек и между ними, рядом с Клавой Кашириной, полное, тронутое веснушками, но очень милое лицо. Девушка посмотрела на него, улыбнулась, о чем-то зашептала подруге. У нее были ярко-рыжие кудри. Игорь придвинулся ближе, и она спросила:


- Твоя фамилия Чернявин? Ты играешь в волейбол?


- Играю.


- А мух не боишься?


Девочки засмеялись, одна Клава смотрела на Игоря осуждающим взглядом, презрительно сжала красивые губы. Но Игорь не обиделся.


- Мухи мешают только в вашем сборочном цехе. Мешают этой важной работе. Тут нужно проножку чистить, а она без всякого дела.


- А ты сколько проножек зачистил?


Девочки притихли, но было видно: притихли только для того, чтобы услышать его ответ и смеяться над ним еще больше, еще веселее. Игорь не хотел потешать их:


- Я отказался от этой глупой работы. И без меня найдутся охотники чистить разные проножки, сороконожки.


- А ты что будешь делать?


Рыжая девочка спрашивала со спокойной улыбкой, приятным грудным голосом, очень теплым и без насмешки. И никто больше не хохотал. Игорь был доволен успехом: он умел вызвать к себе уважение. И на вопрос постарался ответить с достоинством:


- Я еще посмотрю: роль для меня найдется.


Впечатление было такое, какого он хотел. Девочки посмотрели на него с уважением, но Клава неожиданно сказала, отворачиваясь:


- Роль для тебя уже нашлась: шута горохового.


И тут все девочки громки захохотали, даже глаза их увлажнились от смеха. Игорю пришлось заинтересоваться волейбольной партией и отойти от них. Но в общем этот разговор его не особенно смутил. Конечно, Клава Каширина у них бригадир, конечно, она может позволить себе назвать Игоря шутом гороховым, а они будут смеяться. Но вот другая, рыжая, эта не очень смеялась. Кто она такая? Пробегающего Рогова Игорь спросил:


- Кто эта рыжая?


- Рыжая? А это Лида. Лида Таликова, бригадир одиннадцатой.


Ого, тоже бригадир, а не очень смеялась.


В спальне, когда все собрались, Игоря приятно поразило, что никто не вспоминал о его уходе из цеха, все держали себя так, как будто в бригаде ничего не случилось, каждый занимался своим делом, читали, писали. Санчо и Миша Гонтарь играли на диване в шахматы. Нестеренко разложил на полу газеты и разбирал на них какой-то странный прибор, весь состоящий из пружин и колес. Игорь ходил один по комнате и стеснялся спросить, что это за прибор. На дворе заиграли короткий сигнал, Нестеренко удивленно поднял голову:


- Да неужели на рапорты? Ох, и время ж бежит! Саша, пойди, сдай рапорт, а то у меня руки.


Он расставил черные пальцы, Александр Остапчин, помощник бригадира, повертелся перед зеркалом, посмотрел на всех красивыми глазами:


- И хитрый же у вас бригадир! Это, значит, с Алексеем разговаривать насчет Мишиных ногтей?


Все улыбнулись. Нестеренко ответил хмуро:


- Ну и поговоришь, чего там. Скажешь, этот франт не успел. Да ведь ты любишь поговорить, для тебя будет... вроде прокурорская практика. А если Гонтарю попадет, тоже не жалко.


Он бросил убийственный взгляд на Гонтаря. Гонтарь крякнул и с досадой хлопнул себя по затылку.


Остапчин еще раз глянул в зеркало и выбежал из спальни.


Игорь спросил:


- Товарищ Нестеренко, что это такое?


Нестеренко поднял голову, неохотно повел глазом на Игоря и махнул рукой, что, безусловно, могло обозначать только одно: отвяжись!


Игорь подошел к шахматистам. Рука Гонтаря еще лежала на затылке. Он не обратил внимания на Игоря, а, подвигая фигуру, тихо спросил:


- Как ты думаешь, Санчо, меня сейчас вызовут к Алексею?


- Тебя?


- Да, по рапорту Зырянского.


Санчо взялся за голову коня:


- По рапорту? Думаю, нет. Алексей по таким пустякам не вызывает.


- А вдруг?


- Нет. А Сашке что-нибудь скажет. А кого позовет, так, может, этого лодыря.


Санчо кивнул на Игоря. Гонтарь снял руку с затылка, отодвинул Игоря подальше.


- Отойди, свет заслоняешь.


Но Игоря заинтересовало последнее слово Зорина:


- Меня позовет? Пожалуйста! Я уже испугался, синьоры!


Игорь победоносно посмотрел на всех, но никто не обратил на него внимания.


Через пять минут в спальню ворвался Остапчин, переполненный словами, багрово-красный и явно смущенный.


- Под арест на один час! - закричал он, вытаращивая на всех глаза.


Гонтарь показал на себя пальцем:


- Меня?


- Меня, - ответил с тем же жестом Остапчин.


- Тебя? - все вскочили с мест, глаза у всех сделались задорно-круглыми. Даже Харитон Савченко совершил какое-то быстрое движение.


- Тебя? Ой!! - Нестеренко повалился спиной на пол, дрыгая в воздухе ногами, хохотал громовым хохотом. Гонтарь снова отправил руку на затылок и улыбался смущенно. Санчо обрадовался больше всех, прыгал, воздевая руки, ухватил Остапчина за руки:


- За ногти?


- Да за ногти же! Робеспьер, дрянь такая, мало того, что рапорт сдал, да еще с подробностями. После рапортов я говорю: "Алексей Степанович, Гонтаря нужно подтянуть", а он мне отвечает: "Я у вас не нанимался всех подтягивать, другое дело Чернявин, вчера пришел, а Гонтарь пять лет у вас живет". Я ему и скажи: "Зырянский придирается". Тут мне и попало, насилу вырвался. Во-первых, говорит, споры во время рапорта не допускаются, а во-вторых, и в рапорте восьмой бригады, который ты сдавал, сказано: отмечается неряшливость колониста Михаила Гонтаря. За неумение держать себя во время рапортов и за неряшливость в бригаде - один час ареста.


Все слушали молча, широко открыв глаза. Игорь забыл о собственных делах и в увлечении сказал:


- А ты ему объяснил же?


Все на Игоря посмотрели, как на докучный посторонний предмет, но Остапчин ответил:


- Конечно, объяснил: "Есть, один час ареста".


Нестеренко снова ударился в хохот:


- Вот здорово! Хорошо, что я тебя послал.


- Я больше никогда не пойду...


Нестеренко ответил ему весело, с дружеской угрозой:


- Попробуй не пойти. Да ты и не за меня сел, а за себя. Любишь трепаться и на рапортах трепанулся. Как это можно такое говорить: дежурный придирается! Я удивляюсь, что ты дешево отделался, видно, сегодня Алексей добрый.


Игорю вдруг стало обидно и не по себе. Черт их разберет, что у них делается: совершенно было ясно, что Остапчин получил один час ареста незаслуженно, а настоящий виновный, Миша Гонтарь, остался безнаказанным. Наконец, было обидно и другое: почему-то все, даже Алексей Степанович, интересуются таким пустяком, как остриженные ногти Гонтаря, и никто не обращает внимания на открытый, демонстративный отказ от работы Игоря Чернявина?


Когда укладывались спать, зашел в спальню Алеша Зырянский, уже без повязки, и его почему-то встретили радостными возгласами, обступили, а сам Зырянский в изнеможении упал на диван:


- Сашка влопался! Я уверен: Алексей сейчас сидит в кабинете и смеется: Александр Остапчин пришел отдать рапорт! А между прочим, рапорт он сдает красиво, прямо лучше всех.


И Зырянский ничего не сказал об Игоре, даже не вспомнил, что он есть в спальне и что он сегодня демонстративно отказался от работы в сборочном цехе.


7928771257801589.html
7928894627963716.html
7928960306840537.html
7929039391942329.html
7929106334371738.html